Вопрос о том, кто вправе называться евреем, вновь и вновь порождает горячие споры. Обсуждение проходит так эмоционально, потому что его решение прямо затрагивает интересы и судьбы многих людей, не говоря уже о далеко идущих последствиях возможных вариантов ответа. Но, несмотря на накал страстей, этот вопрос вторичен по отношению к основному: что определяет «несомненного» еврея, в чем суть еврейства? Ведь установление границ любого явления зависит от определения его сущности.

Проблема определения еврейства возникла относительно недавно. В недалеком прошлом такой проблемы не существовало, поскольку народ Израиля был достаточно монолитной общностью, объединенной единой верой и системой заповедей. На протяжении практически всей нашей долгой истории определение евреев как религиозной общности было самоочевидным. Говоря словами великого философа и раввина Саадьи Гаона: «Наш народ – народ лишь в Торе». Другими словами: еврейская идентичность обусловлена иудаизмом, и только он объединяет столь разные группы евреев.

Однако в определении евреев как религиозной общности есть проблема: в наши дни бóльшая часть еврейского народа не соблюдает нормативного комплекса заповедей и не приемлет традиционного мировоззрения. Это происходит либо потому, что представители значительной части еврейства принадлежат к религиозным направлениям, которые, хотя и определяют себя как еврейские, но, бесспорно, не являются последовательным развитием традиционного иудаизма, либо, что еще более распространено – по причине ухода (зачастую – уже унаследованного) из иудейской религии в любом ее понимании. Однако даже те, кто подвергают этих людей острой критике за непоследовательное и избирательное соблюдение еврейского религиозного законодательства или отказ от него, однозначно признают, что они являются евреями (это, собственно, и служит основанием для осуждения). Так что же определяет и объединяет столь непохожих друг на друга людей, между которыми нет действующей связи единой веры?

****

Все попытки определить принадлежность к народу Израиля посредством критериев, обычно применяемых для подобных целей, оказались безуспешны. Ясно, что евреи не раса. Обратное неверно даже с сугубо исторической точки зрения – на протяжении тысячелетий в народ Израиля вошло множество прозелитов, потомков иных рас и народов, поэтому идея «чистоты еврейской расы» нелепа изначально. В свое время нацисты приложили много усилий, пытаясь определить расовые критерии еврейства, но так и не смогли их обнаружить.

Так же, как евреи не являются расой, они не являются и нацией. Базовое определение нации как исторически сложившегося, устойчивого сообщества людей, объединенных территорией, языком, культурой и происхождением, не подходит к народу Израиля ни в прошлом, ни в настоящем.

****

Невозможность дать еврейскому народу определение согласно общепринятым критериям привела некоторых политиков и идеологов к отчаянным попыткам придумать новые расплывчатые дефиниции, такие, например, как «историческая общность». Разумеется, таковая действительно существует, но для большинства современных евреев общая часть истории отстоит на полторы-две тысячи лет. Сохранение актуальной исторической связи со столь далеким прошлым, если она не подкрепляется иными, более реальными факторами, нелепо.

Еще более расплывчатая, но, тем не менее, весьма популярная в определенных идеологических кругах идея – это «общность судьбы». На практике это означает, что евреи определяются через чужеродность, враждебность или ненависть народов мира. Носители этой идеи дают право определять еврейство на откуп антисемитам всех мастей, что не только сомнительно с моральной точки зрения, но и не отвечает на главный вопрос: что же это за общность, которую обособляют или ненавидят столько людей? То, что есть те, кто ненавидят и презирают евреев, делает их преследуемыми, но не создает явления и не определяет его. Объявления типа «Евреям и собакам вход воспрещен», возможно, вызывает у читающего чувство солидарности с унижаемым народом, но ничего не объясняет.

Чтобы понять, в чем заключается сущность еврейства, необходимо вернуться к исходным, базовым определениям – к тем, которыми оперирует Тора. Она называет еврейский народ «домом Израиля», или «домом Яакова». Иными словами, народ Израиля понимается как семейно-родовая общность. Она начиналась как род праотца Авраама, росла и крепла, пока не превратилась в племя, а затем – в народ. Однако, несмотря на рост численности и силы, понимание внутренних связей между ними осталось семейным.

Многочисленность, создание правовых, государственных и общинных институтов, даже скитания и жизнь в диаспоре ничего не изменили. Евреи – это те, кто относятся к «дому Израиля». А все, что они делают в религиозной, национальной или какой-нибудь еще сфере является производным от этого.

****

Все это становится объяснимым при понимании того, что «Дом Израиля» – не семья в биологическом смысле слова, а сообщество людей, не обязательно имеющих общее биологическое происхождение, но объединенных связью, которая может быть уподоблена семейной. Эта концепция еврейства выражена теологическим определением: мудрецы говорят, что там, где в Писании говориться о «отце твоем» – подразумевается также и Всевышний, а о «матери твоей» – Община Израиля. («Кнесет Исраэль» – каббалистическое понятие, выражающее совокупность всего еврейского народа.) В этом утверждении в явном виде присутствует отношение к еврею как к ребенку в семье, однако родители в ней – не Авраам и Сара, но Всевышний и Община Израиля. Отношения между ними метафорически описаны в Писании как отношения между мужчиной и женщиной, а их союз уподоблен браку. Продолжением этой метафоры является восприятие евреев как детей, порожденных этой связью – «сынов Израиля».

****

По той же причине, по которой человек не может выйти из семьи, его невозможно из нее исключить. Ни у частного лица, ни у какого-либо религиозного или общественного института нет полномочий и прав лишить еврея еврейства. Даже отлучение от общины («херем») – лишь способ наказания и отделения, оно не лишает еврейства и не освобождает от обязанностей.

****

Любая семья – и в этом смысле наш народ не исключение – несет в себе семена разлада. Родство – источник постоянных трений, внутрисемейные стычки распространены гораздо больше, чем конфликты с внешним миром, ведь именно интимность связи, порождая пристрастность и предвзятость мнений, осознание взаимозависимости и неразрывности отношений, создает множество поводов для недоразумений. Члены семьи, даже отдалившись друг от друга, не могут перестать быть таковыми, и поэтому спор между ними не может разрешиться путем делового соглашения, которое часто заключают несогласные друг с другом люди: «давай расстанемся навсегда и не будем больше надоедать друг другу».

Чужим людям гораздо легче, чем родственникам, прийти к согласию по спорным вопросам. Последние могут непрерывно ссориться по любому поводу, однако не могут позволить себе пойти на настоящий конфликт. Даже при полном разрыве отношений сохраняется чувство причастности и ответственности по отношению к тому, кто несмотря ни на что – мой родич, брат. И что бы он ни делал, это в итоге как-то связано со мной. Его поведение позорит, злит или дает ощущение гордости именно потому, что эта связь нерасторжима и очевидна.

****

Еврейская история дает удивительные примеры поведения, которые не могут быть объяснены без учета этой глубинной семейно-родовой связи. Когда гонения и смерть становились уделом еврейских общин, люди, которые жили в полном отрыве от национальной жизни, никак не акцентировавшие свою еврейскую принадлежность, поставленные перед роковым выбором, зачастую обрекали себя на мучения и гибель, чтобы не прервать связь со своим народом. Многовековой мартиролог отдавших жизнь за свое еврейство включает не только святых праведников, но и таких людей, которым оно было совершенно чуждо, которые всю жизнь презирали его. Мученичество во имя веры, на которое обрек себя еврей Зюсс (Йосеф Бен Иссахар Зискинд-Оппенгейм (1698-1738), чья жизнь была описана в различных исследованиях и послужила сюжетом для романа Лиона Фейхтвангера «Еврей Зюсс» и нацистского фильма с тем же названием) – пример такого странного типа традиционной связи, когда люди, всегда демонстрировавшие свою незаинтересованность в Б-ге и народе Израиля, принуждаемые неведомой силой, возвращались к своему народу и провозглашали, что они, несмотря ни на что, принадлежат к еврейской семье.

Предложенное нами понимание еврейства может вызвать неприятие, не укладываясь в привычные рамки. Однако если с ним согласиться, то многие детали картины, которые не получают объяснения в ином случае, становятся на места. Наши отношения с Отцом, вера и образ жизни – институированное выражение семейных отношений особого рода, родовые ритуалы и нормы поведения, «наставления отца и учение матери» (Мишлей 1;8). То, что ошибочно воспринимается нашими современниками как национальные отношения, на самом деле не что иное как проявление сформированных тысячелетиями традиций семейно-родовых связей. Семья, разросшаяся за тысячелетия до размеров народа, осталась, по сути своей, – семьей.

Этим обусловлена уникальность еврейства. Семейно-родовые отношения – наиболее древняя и первичная социальная структура. Подобный тип отношений гораздо примитивней нации или религиозной общины – более современных и усовершенствованных форм социальной кооперации. Национальные, культурные и религиозные связи целесообразны, их можно объяснить и обосновать. Определить сущность семейных, родовых связей гораздо труднее, они менее рациональны, их целесообразность смутна и неочевидна. Однако именно они обеспечивают существование еврейства. Эта примитивная иррациональная связь затрагивает самые сокровенные и чувствительные струны души. Возможно, ей нет разумного объяснения, но в ней есть подлинность и вечность.

По общему мнению, день дарования Торы стал наиболее важной датой во всей долгой истории еврейского народа. Хотя еврейский календарь полон знаменательных дат: будь то дни памяти о спасении и избавлении или дни скорби о бедствиях и несчастьях — все они кажутся «карликовыми» по сравнению с этим центральным событием — Синайским откровением.

Исход из Египта ознаменовал начало становления еврейского народа как нации; завоевание Ханаана дало ему родину; создание царства Давида и построение Храма заложили основы еврейской государственности и постоянного центра для еврейского народа. Эти и многие другие события имели огромное значение; каждый из них знаменует собой судьбоносный исторический перелом. Однако все они уступают по своей важности дарованию Торы, которое стоит особняком, являясь смыслообразующим центром всей еврейской истории.

Чтобы понять во всей полноте значение этого события, остановимся на некоторых его аспектах. Дарование Торы носит уникальный характер, поскольку именно оно сформировало самобытную сущность еврейского народа и задало определяющие особенности его исторического бытия и образа жизни. Прочие исторические события, в том числе и те, которые имели огромное значение, не являются специфической характеристикой нашего народа. Многие племена кочевали, затем оседали на постоянном месте, создавали государства и царства, а затем теряли свою независимость (лишь считаные народы, будучи изгнаны из своей страны, впоследствии вернулись, чтобы воссоздать там свою государственность. Уже этот факт стоит рассматривать как часть еврейской исключительности). Все перечисленные важные, подчас центральные события нашей истории принципиально не отличаются от того, что происходило с иными народами. Это не умаляет их важности, но лишает их уникальности.

Иначе обстоит дело с Синайским откровением и дарованием Торы. Это уникальное событие, аналога которому не встретишь ни в зафиксированной истории, ни в мифологии иных народов. Его специфика заключается не только в самом по себе принятии новой веры и образа жизни, но и в том, как именно это было осуществлено: одновременно всем народом.

Однако дарование Торы уникально не только в том, что касается полного приятия новой веры в её внешней форме; его основная особенность состоит в формообразующем влиянии на сущность еврейского народа. Благодаря содержанию и характеру этого события, оно стало единственной основой специфики евреев во всех поколениях.

Несомненно, то обстоятельство, что народ Израиля на заре своего формирования вышел из рабства, наложило отпечаток на его характерные особенности, но оно не получило бы такого значения без дарования Торы, которое превратило Исход в ключевой элемент коллективной памяти евреев. Существование некогда еврейского государства, расцвет литературного творчества и даже долгий период изгнания не могли бы занять присущее им место в еврейской истории, если бы им не предшествовало дарование Торы. Оно не только наделило смыслом весь последующий ход истории, но и дало каждому событию способность формировать специфический характер, человеческие типы и творческую силу нашего народа. После получения Торы все происходящее с народом Израиля обретает особое значение, которое зачастую обогащает и развивает его самобытность: всё, что с нами происходит, и хорошее, и плохое, непременно принимает особую, еврейскую форму.

Одним из аспектов особого значения дарования Торы является необратимость этого события. На протяжении своей истории еврейский народ многократно переживал периоды расцвета и упадка, однако и взлёты, и падения выражали лишь определённую сторону его развития, которой неизменно противостояли факторы, действовавшие в противоположном направлении. Так, овладению Землей Израиля противостоит изгнание, созданию Храма – его разрушение, скитаниям и гонениям на чужбине – периоды возвращения в страну Израиля и осваивания её заново. Таким образом, даже самые великие события, по сути своей, являются обратимыми. Любая историческая ситуация или состояние народа имеет свою антитезу, которая может положить им конец, изменить их значение. Дарование Торы отличается от всех них невозможностью повернуть вспять.

Изменение сущности и положение еврейского народа в результате принятия Торы имела столь принципиальный характер, что сих пор народ даже если он хотел, он уже не мог вернуться к предыдущему состоянию.

Превратившись в результате Синайского откровения в «царство священников и народ святой» (Шмот, 19:6), народ Израиля уже не может быть иным. Разумеется, и после этого отдельные личности, значительные части народа или даже весь народ будут время от времени отказываться от исполнения принятых на себя обязательств, но их отказ не станет отрицанием особой еврейской сущности: будучи не в силах её изменить, он ограничиться стремлением избежать её претворения в жизнь. Возможно, в те или иные периоды Синайский завет не будет соблюдаться, но его нельзя аннулировать.
Надо иметь в виду, что попытки аннулировать завет совершались не только в последние столетия, но и на всём протяжении прошедших после Синайского откровения тысячелетий. Однако подобные эксперименты заведомо обречены на провал – «Не бывать сказанному вами: «Будем как другие народы, как племена других стран»» (Йехезкель, 20:32). Вступив в завет, еврейский народ встал на особую стезю, которую не в силах покинуть. Поэтому всякая попытка такого рода приведёт к одному из двух: либо народ (или его часть) в итоге раскается и во второй или даже в третий раз примет на себя завет, либо та его часть, которая не приемлет этого завета, отпадет от народа и исчезнет.

Во многих исторических ситуациях мы оказывались перед перспективой пойти путём десяти колен, оставивших стезю Торы и в итоге лишившихся своей национальной идентификации. В приципе, это вопрос жизни и смерти народа. Потому как сущность дарования Торы необратима, так и нет возможности «вернуть» Тору Дарителю, продолжив существовать в качестве «еврейского народа».

Во все праздники и субботы особое место отводится трапезам. Трапеза является не только данью физиологическим потребностям человека, она связана с самой сутью этих дней. Отведение столь важного места приему пищи не касается только особых дней в году; скорее, и каждодневное питание, хотя и связано с удовлетворением телесных нужд, имеет более глубокий смысл.

Такое отношение к еде особенно наглядно проявляется во время пасхального седера. По сути, он воспроизводит вкушение пасхальной жертвы, и на него распространяются указания, имеющие непосредственное отношение к еде: повеление есть опресноки – мацу – и запрет на квасное. Эти две заповеди являются не только символическим напоминанием о событиях прошлого; выполняя их, мы как бы вновь становимся участниками Исхода. Наставление помнить о выходе из Египта исполняется нами через многие заповеди, однако в Песах от нас требуется большего: в определенном смысле – и все вместе, и каждый по отдельности – мы заново проходим весь процесс Исхода. Таким образом, вкушение мацы в Песах представляет собой возрождение сущности Исхода, что для человеческой души означает выход на новый уровень и другую форму осознания.

Питание хлебом обоих видов: опресноками и квасным – связано с вопросом об осознанности и разуме человека. В Талмуде сказано, что «древо, от которого вкусил Адам… было пшеницей, ибо младенец не научиться звать отца и мать, пока не отведает вкуса злаковых» (Брахот,40а). Отсюда можно сделать вывод о наличии внутренней связи между хлебными злаками и разумом, а также сущностью человека как сознающего и познающего. И с точки зрения антропологии употребление хлеба является отличительной особенностью человеческой культуры. Мясом и фруктами питаются и люди, и животные, это часть природного мира, однако хлеб – это специфическая пища человека. Питаясь хлебом, человек соотносится с надприродным уровнем человеческой культуры, со своей сущностью как разумного существа, знающего добро и зло.

В хасидских трудах, посвящённых этой теме, подчёркивается, что «ребёнок не способен звать именно отца, пока не отведает вкуса злаковых». Связь с отцом не является первичной. Изначальна и естественна связь ребёнка с матерью, поскольку именно она – особенно в период кормления – является первым объектом в его сознании. В отличие от этого связь с отцом не носит такого же инстинктивного, биологического характера, она является культурно обусловленной и формируется лишь после того, как ребёнок достигнет определённого этапа когнитивного развития.

На первых стадиях развития связь с отцом не обусловлена интеллектом и не проистекает из разумного осознания. Ребёнок, произносящий слово “папа“, по началу не знает, что именно кроется за этим понятием и что из него следует. Он не понимает, что такое отец и как именно он с ним связан. Постепенный рост сознания ребёнка приводит к развитию речи и овладению языком. Когда ребёнок произносит «папа», ещё не понимая всех смыслов и проекций этого слова, его сознание делает первый скачок к сущности более высокой, которая пока ещё им не освоена.

Наши первые, базисные познания воспринимаются с помощью органов чувств, которые несовершенны и материальны. Более высокий уровень постижения требует определённого интеллектуального или эмоционального скачка к сущности, что лежит за пределами воспринимаемого мира; точно так же как должен поступить ребёнок, чтобы достичь ступени, когда он сможет позвать: «Папа». Этот процесс всегда включает в себя «скачок» и этапы неосознанности. Так первое употребление хлеба, первое обращение «папа» выражают тот самый переход к познанию иного типа, к более высокому уровню сознания.

Песах, как видно и из семантического значения данного слова, это праздник «минования», и именно в эти дни мы вспоминаем и переживаем великий скачок. Скачок, после которого мы стали способны звать Отца. Непростая задача ребёнка, который в первые должен позвать отца, – это квинтэссенция задачи народа Израиля во время Исхода, вокруг которой и выстраивается ежегодный седер, где мы должны заново пережить и воссоздать Исход. Таково глубинное значение праздника Песах, когда мы должны достичь нового уровня познания, перескочив промежуточные этапы.

Выйдя из Египта как народ рабов, евреи сразу же поднялись на уровень, который был превыше их разума и недоступен рациональному обоснованию — они впервые произнесли: «Отец». Всевышний ниспослал народу, который еще не был готов и не понимал, что происходит, окончательные выводы, минуя промежуточные этапы размышлений, рационального анализа и постижения. Они достигли ступени, на которой замыкается круг, где постижимое сталкивается с тем, что находится за пределами всякого постижения.

Народ Израиля, будучи на уровне ребёнка, должен был впервые учить кто такой Отец и что такое Отец, как произносят это слово и как следует к нему относиться. К такому развитию событий требуется подход, не основанный на методичном и рассудительном понимании, а на готовности принимать вещи без выстроенного объяснения, иметь дело с тем, что находится за пределами причинно-следственных связей.

Открытие пути к новой сущности выражается мацой: примитивной, неразвитой, незаконченной. Обычный хлеб – продукт цивилизации, его изготовление требует времени и включает в себя ряд стадий. Тесто должно быть замешено, ему нужно подойти, и лишь затем выпечено. Для изготовления хлеба необходимы постоянное место обитания и определённый уровень развития. Маца, в отличие от него, — первичный хлеб — неочищенная пшеница, которая прошла минимальный передел; тесто не заквасилось, и не подошло. В таком хлебе нет никаких добавок: он лишен вкуса, соли, ему не может быть предана особая вкусовая изысканность. В сущности, маца — это самый первичный продукт, который уже можно назвать «хлебом», вид пищи, соответствующий уровню человека. Именно поэтому маца олицетворяет изменения, происшедшие в момент Исхода: в историческом аспекте — зарождение еврейского народа; во внутреннем, индивидуальном — это элементарный уровень постижения и осознания Б-жественного, когда человек впервые говорит «Отец» своему Отцу на небесах.

Вкушение мацы символизирует процесс обретения способности принять то, что неясно как аксиому и проявить готовность верить в то, что мы не можем до конца понять. Обретение этой способности является первым шагом ко всякому познанию и во время Исхода — начале пути, ведущего к постижению Всевышнего на горе Синай, — она была критично необходима.

Связь между Пуримом и Йом Кипуром хорошо известна. Наши мудрецы отметили, что «Йом Кипур («День искуплений») — день «как Пурим» (в каббалистической книге «Тикуней Зоѓар», 21:57б, обыгрывается созвучность слов: «Йом ѓаКипурим – Йом ке-Пурим»). А сходство между ними состоит в том, что ни один из них не является нормальным продолжением обычной жизни.

В оба эти праздника мы вырываемся за рамки своего Я и ведём себя так, словно это вовсе не мы: в Йом Кипур мы приходим к искреннему раскаянию, а в Пурим – выходим за пределы здравого мышления, пьянеем до степени, когда «не различит между Аманом и Мордехаем».

Однако существует принципиальная разница между этими двумя видами выхода за рамки обыденного: Йом Кипур – по существу своему — день прощения и отпущения грехов, «сама суть Дня искупает» (Трактат Йома, 86б) даже без предварительной внутренней работы человека. В то время как «ломка шаблонов» в Пурим требует тщательной подготовки; временная утрата ясности рассудка должна исходить из осознания и понимая того, чего человек хочет достичь этим «прорывом», иначе в нем нет ни смысла, ни пользы. И Пурим может стать всего — навсего днём, который начался и закончился, не оставив после себя ничего, кроме головной боли и запачканной одежды (и тогда жаль всех «усилий», ведь можно было бы ограничиться ѓалахическим минимумом в отношении «до тех пор, пока не различит», а именно, сном).

Обычным элементом праздника Пурим, хоть это и не упоминается в источниках, является маскарад. В книге Эстер – книге Сокрытия – присутствует целый ряд «переодеваний»: мудрецы рассказывают, что Аман на самом деле был всего лишь банщиком и цирюльником из деревни Карцум (Мегила, 16а), он только перерядился в правителя. Эстер «переоделась», утаив свой народ и свое происхождение. А самое главное состоит в том, что чудо Пурима совершается в «переодетом» виде. Бывает, что спасают явные чудеса, здесь же чудо словно спрятано под маской, так что все выглядит обычным и кажется, что спасение совершается в силу естественных законов.

Сама природа – это маска мира, и гематрия (один из трёх методов «раскрытия тайного смысла» слова, при возможности атрибутации букв числами; широко применяется в каббалистических текстах на иврите и арамейском языке, ред.) слова природа, равная гематрии слова Б-г, показывает, кто на самом деле скрывается за ней. Источники сообщают, что природа названа так, поскольку в ней тонет смысл (на иврите слова «природа» и “тонуть“ являются однокоренными). Видна только внешняя сторона, но не то, что таится внутри.
Таким образом, в Пурим требуется опьянение, чтобы разглядеть вещи, которые прячутся под масками. Чудо Пурима не заканчивается на том, что многие из народов земли приняли иудаизм, поскольку и это, в итоге, было лишь маской. Чудо, в частности, состоит в том, что маски сбрасывают с себя сами евреи. Потребовался жестокий указ Ахашвероша для того, чтобы они сняли их с себя и решили, что они евреи; так что каждый должен попытаться сорвать маску, скрывающую сокрытое.

С точки зрения физиологии алкоголь представляет собой вещество, которое подавляет деятельность мозга (крайнюю степень этого подавления можно увидеть у того, кто выпил большое количество алкоголя и погрузился в сон, от которого его очень трудно, практически невозможно, пробудить). Подавление происходит постепенно: на первой стадии подавляется деятельность тех центров, которые контролируют определённые виды поведения (как положительного, так и отрицательного), – так создается возможность дремлющим и скрытым вещам выйти наружу. Алкогольный напиток не задаёт никакого направления. Его роль — дать возможность раскрыться другим вещам.

То, что проявляется при опьянении, может быть весьма странным и разнообразным: одни люди впадают в веселье, другие могут начать плакать. У некоторых выходит на свет всевозможная скверна, а у иных, наоборот, всплывают только святые вещи.

Для того чтобы опьянение принесло человеку пользу, а не сделало его низменным и безобразным, следует заранее определить, какова цель этого процесса и в какой форме должен произойти выход за рамки привычного. Необходимо заблаговременно продумать, куда должен привести этот прорыв, рассчитать, как будет происходить высвобождение из пут обыденности.

Подобно тому, как в ѓалахе (еврейском законе) действие, начало которого лежит в определённом намерении, рассматривается как исполнение этого намерения, так и касательно опьянения: все зависит от намерения, которое было у человека перед тем, как он начал пить. Если пьют для того, чтобы напиться, побуянить или поскорее заснуть — эти цели в итоге и так будут достигнуты. Но если намерение войти в состояние опьянения, чтобы из этого вышло что-то значительное – даже если заранее не знают, что именно (Пурим, в конце концов, — это день мистики и непонимания), это предоставляет особую возможность действовать не по обычным соображениям рассудка, но возвыситься над ними.

Человек должен сказать: я сейчас выхожу за рамки здравого смысла и логики, у меня есть возможность перейти свои обычные границы, в Пурим я могу воспользоваться случаем, чтобы дотронуться до вещей, до которых я не могу добраться в течение всего года.

В жизни много раз случается, что мы боимся проявить инициативу; порой мы должны принять решение, но нам не хватает то ли времени, то ли смелости сделать это. Жизнь устроена так, что никогда не бывает пауз и ни в одной точке нельзя остановить круговорот времени. Мы привыкаем смотреть на все статично, каждый говорит себе: «Я такой, какой я есть, все знают меня таким, и таким я и должен быть». В Пурим предоставляется возможность отклонится от стереотипов мышления, поскольку все движется и меняется.

Это касается не только исполнения заповедей и служения Всевышнему, но и иных сфер жизни. Мы нуждаемся в помощи, которая могла бы расшевелить нас и сдвинуть с места, и, хотя смелость из бокала вина – это не настоящая смелость, все же хорошего глотка может хватить на то, чтобы мы осмелились принять решение изменить свою жизнь с этого момента и на будущее.

Иногда человек опасается последствий тех глубинных перемен, которые он собирается совершить. Он говорит себе: «Если я начну подниматься на разные ступени и уровни, кто знает где я окажусь в конце?» Также, когда мы молимся или заняты служением Всевышнему, у нас возникают опасения: «А вдруг я превращусь в слишком правильного человека?» Пурим – это время, подходящее для кардинальных перемен, для решений, которые мы откладывали из-за различных страхов, порождённых разумом. Подавление контроля рассудка, с одной стороны, может и предоставит мне возможность совершить все прегрешения, которые всегда хотел совершить, но с другой стороны, оно даст возможность исполнить те заповеди, которые я всегда хотел исполнить, но не решался.

Пурим – это время для скачка на другую сторону с тем, чтобы на завтра продолжить и остаться там. Выход за приделы происходит не только на время опьянения: это подходящий случай для того, чтобы высвободиться – ведь так или иначе уже выбились из привычной колеи.

На протяжении всего года есть немало вещей, которые мы хотели бы сделать или сказать, но нам это не удается. Иногда это вещи, которые не соответствуют правилам вежливости, а иногда мы не уверены, что они действительно выражают наше мнение. Когда наступает Пурим, из нас и из других внезапно выходят слова другого сорта, высказывания, обладающие особой ценностью. Мне хотелось бы сказать кому-то: «Когда я вижу тебя, мне делается тепло на душе», но у меня не получается, потому что мы слишком давно и хорошо знакомы и уже как-то неудобно выразить словами тот факт, что мы родственные души. В Пурим можно высказать самые разные вещи. Возможно, на завтра мы оба забудем эту хмельную беседу, но где-то внутри навсегда останется какой-то отпечаток. Откуда выходят эти заявления? Подобно тому как в Йом Кипур человек может сказать: «Сейчас время лишилось своего привычного смысла, можно отмотать ленту времени назад и вести себя так, как будто я никогда не грешил», так и в Пурим я могу говорить все и делать все, как будто бы мир обновился сейчас.

Пурим – это праздник, когда скидывают маски, и заранее нельзя узнать, что окажется под ними. Что именно обнаружится, зависит от вопроса: как мы вступаем в этот праздник? Пурим – это день неудержимого веселья и чудачества, единственный день, в который евреям дозволено выйти из равновесия, день, в который нам заповедано отключить сознание для того, чтобы открыть новые двери. Что находиться за ними? Это зависит от того, как мы подготовимся к их открытию.

Всем дорогим читателям, веселого Пурима от Центра раввина Штейнзальца (благословенна память его). Лехаим, лехаим!

Слова Торы: «Человек – как полевое дерево» (Дварим, 20:19) – указывает на наличие связи между людьми и деревьями, а также на возможность сравнения их между собой. Это подтверждается и многими другими образами Писания: «И будет он, как дерево, посаженное при потоках вод» (Теѓилим, 1:3), «И будет он как можжевельник среди степи» (Ирмеяѓу,17:6). Таким образом, представляется, что, наблюдая за деревьями и их развитием, мы немало узнаем и о человеке, его душе и служении Всевышнему.

Ту биШват – Новолетье деревьев – день, в который мы укрепляем нашу связь и привязанность к земле Израиля и всему, что произрастает на ней – подходящее время поразмышлять о деревьях и поучиться у них. (В этом году наступит 27 января с выходом звезд – ред.)

Один из аспектов сравнения человека с деревом – это связь с землёй. Дерево произрастает из земли, словно её детище, подобно этому, и у человека есть питающая его почва. Так же как отделённое от земли дерево обречено на смерть, так и человек – индивид или сообщество – не может жить оторванным, как «самосотворившийся».

Начнём с рассмотрения отдельной личности. Один из основных источников страдания современного человека – нереализованная потребность в социальной принадлежности. Распространённое чувство одиночества и свойственная современным людям отчужденность являются результатом того, что человек перестал ощущать себя «произрастающим из почвы».

Существующие сегодня социальные принадлежности носят, как правило, исключительно прагматический характер. Чтобы защитить общие интересы, люди объединяются в группы – наподобие профсоюзов. Здесь они не чувствуют себя дома, не ощущают, что «прижились». Подобная социальная единица образуется спонтанно, как временный союз для совместной обороны и нападения. Многие люди ощущают себя вечными странниками, случайно попадающими то в одно, то в другое место, но, в сущности, не связанными ни с одним из них. Они не испытывают чувства принадлежности и потому с лёгкостью «выдергиваются» из него. В определённом смысле современного человека можно уподобить пластиковым декоративным растениям, которые безжизненны и потому могут «цвести», не нуждаясь в почве.

Эта ситуация возникает в результате стремления к реализации идеала личной свободы индивидуума, стремящегося отделиться от всякого общества. Отдельная личность пытается стать средоточием и основой всего бытия. Тот, кто не поступиться своим правом быть независимым ни от чего индивидуалистом, сможет в равной мере найти способ существования в любом месте – ведь, по сути, он не принадлежит ни одному из них.

Метафоры Псалмов: «Праведник как пальма расцветёт, как кедр в Ливане возвыситься. Насаженные в доме Г-спода, во дворах Б-га нашего, расцветут они» (Теѓилим, 92:13) изображают праведника как плодоносящее дерево в оазисе. Человек, привязанный к определённому месту и испытывающий чувство ответственности по отношению к своему окружению, может развиваться, цвести и приносить плоды. В отличие от него злодея проклинают тем, что он будет подобен сухой траве, переносимой ветром с места на место: «Сделай их как перекати-поле, подобными соломе на ветру» (Тегилим,83:14). Тот, чья жизнь не выстроена на прочных корнях, ощущает, что все виды связей и обязанностей сковывают его по рукам и ногам, не дают дышать. Такой человек выбрал себе участь срубленного дерева: жизнь, в которой нет подпитки из корней и, как следствие, никакого развития — собственно говоря, и не жизнь.

То же явление можно наблюдать и в более широком историческом масштабе. Достаточно рассмотреть великие бунты против своей среды в еврейском социуме последних поколений. Частью социальной сущности еврейского народа всегда было ощущение, что еврей посажен в свою почву, из нее он черпает силы и пытается ее обустроить.

Даже когда разворачивается процесс обновления он не приводит к полной трансформации в абсолютно новое творение: всегда сохраняется часть прошлой сущности. Так кольца на срезе ствола свидетельствуют о том, что, как бы дерево ни обновлялось, выпускало новые ветви и листья, оно не изменяет ствол – свою древнюю сущность — лишь добавляет ему новые слои.

В последние поколения еврейский народ пережил «революцию отдаления». Евреи оторвались от своей среды, презрели свое прошлое. По идеологическим и прагматическим причинам они оборвали все связи с взрастившей их традицией, так что их дети уже не могли познакомиться с прошлым своей семьи и идентифицировать себя в соответствии с ее корнями.

Некоторые рвали с прошлым совершенно сознательно; у других этот надлом произошёл неосознанно, часто в результате принуждения и обмана. Так была выстроена действительность, освобожденная и лишенная корней; неудивительно, что столь многим сегодня присуще чувство оторванности от своего прошлого. Это обстоятельство является основной причиной в неспособности современных евреев отождествиться со своим собственным еврейством. Для того чтобы восполнить недостаток, вызванный длительным прерыванием связи, человек должен потрудиться, чтобы найти питательную почву: обрести свои дом и родину.

Нет другого выхода, кроме как искать или, по крайней мере, пытаться восстановить место и атмосферу, из которых можно будет черпать жизненные силы и расти.

В Хануку мы отмечаем победу Маккавеев над «огречившимися» и над эллинизмом, распространившимся в еврейском народе. Из года в год в эти праздничные дни мы вспоминаем о том, что должны продолжать борьбу за сохранение нашей уникальности – особенно в наше время, когда на повестке дня стоит та же проблема. Ханука – это столкновение упрямого и непримиримого еврейского народа с «открытым» и «толерантным» миром.

Эллинистический мир был очень похож на наш. Оба не имеют значимых ценностей, и поэтому в их рамках не может возникнуть аксиологический конфликт. Между красотой и истиной, наукой и Торой, техническим прогрессом и сохранением существующего порядка нет противостояния. Идея, стоящая за восстанием Маккавеев, была гораздо более проста. Она же лежит и в основе нашего конфликта с миром, в котором мы живем сегодня.

Большинство эллинистов приняли греческую культуру не на основе веры в ее достоверность, так же как и в наши дни основная масса людей принимает глобальную культуру не потому, что верит и признает истинность её философских предпосылок, но лишь следуя общепринятым нормам. Только для немногих гибкость взглядов стала основополагающим принципом их мировоззрения. Другие же, видя, что общество действует в соответствии с ним, просто поддаются влиянию. Со временем это мировоззрение проникает даже в людей, которые по сути являются верующими. Постепенно они становятся убежденными в том, что отношение к принципам должно соответствовать лозунгу: «Я уважаю ваш путь, уважайте и мой».

Сама суть мира, который окружает нас сегодня, состоит в том, что вести переговоры и приходить к компромиссу можно по поводу всего, так как все ценности относительны и не имеют объективного значения. Все принципы равноценны: ни один из них не требует заходить слишком далеко. В отличие от этого подхода, празднество в Хануку основывается на понимании, что есть такие понятия, как «еврей» и «еврейская сущность», с которой еврей не может пойти на компромисс. Более того, я обязан признать, что эта сущность есть и во мне.

Мы отмечаем Хануку в память о победе иудаизма над эллинизмом. Это праздник тех, кто и в наше время является ревнителем своего еврейства. Хотя Ханука и воспринимается как милый праздник, поскольку влечет за собой много радостей и почти не требует никаких обязанностей, но по сути — он религиозно-ревностный!

Непосредственным результатом войны, в память о которой мы празднуем Хануку, было продолжение существования иудаизма. Можно предположить, что, если бы Маккавеи не подняли восстание или потерпели поражение, наша участь была бы подобна судьбе соседних народов: филистимляне, аммонитянеи моавитяне ассимилировались и, утратив свои этнические особенности, сошли со сцены истории. То была война за сохранение еврейской идентичности. Чудесным образом нам пока что удается достичь этой цели.

Войны, победы и поражения – это события, откладывающиеся в исторической памяти народа. Еврейское государство терпело поражение как минимум два раза, евреи скитались по разным странам, но, несмотря ни на что, наш народ сохранился. Однако понятно, что, если он хотя бы единожды утратит своюособую идентичность, нам не поможет ни своя территория, ни свой флаг, потому что без народа у нас нет ничего. В Хануку мы и тогда, и сейчас боремся не за нашу политическую независимость, но за нашу идентичность. Победа, одержанная нами более двух тысяч лет назад, — это не просто продолжение существования. Мы не только этническая общность, проживающая в этом мире, а уникальная пульсирующая в нем сущность, именуемая иудаизмом.

Часто говорят: «Блаженны верующие! Как хорошо тому, кто верит!»  Но возможно ли в наше время, отличающееся скептицизмом и трезвым взглядом на мир, по-прежнему оставаться (или стать – доб. редакции) верующим? Быть может вера ушла в прошлое вместе с поколениями еврейских местечек в черте оседлости, средневековых гетто, эмигрантских кварталов на краю света? Разве в наш век возможна настоящая вера?

В этой связи вспоминается характерная история из еврейского фольклора. Дело было так. Заявление прославленного своей мудростью царя Шломо (Соломона): «Дурень верит всему» (Мишлей, 14: 15), — потрясло всех дурней. Со всего света собрались они на съезд, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Ведь раньше — до того, как стало известно, что «дурень верит всему», — нельзя было безошибочно отличить мудреца от глупца, и в дураков не тыкали пальцами. Что же начнется теперь, когда все они себя выдадут? Дураки судили-рядили и наконец придумали. Они решили, что теперь, дабы их не подняли на смех, им надо поступить ровно наоборот: ничему не верить. Этому решению они следуют до сих пор. Потому, когда люди начинают говорить о невозможности поверить и об абсурдности веры, облекая эту нехитрую идею в самые разные простые или ученые слова, сразу хочется их спросить, не были ли они делегатами на том съезде.

Это не значит, что путь к вере легок. Он не прост ни для того, кто воспитывался в религиозном доме, ни для того, кто рос в нерелигиозной среде. Для каждого в отдельности и для всего мира стезя веры одновременно и длинна, и кратка. Это не столбовая дорога, по который спокойно пройдет каждый. Это узенькая, петляющая тропинка, сугубо личный и индивидуальный путь. В этой связи можно привести простые и глубокие слова одного праведника, основанные на фразе из Псалмов: «Ибо я знаю, что велик Г-сподь» (Теѓилим, 135:5) — это знаю я и только я, больше никто не знает это так же, как я (Сихот ѓа- Ран, 1).  Другой может знать больше и глубже меня, его познания могут быть несравненно шире моих, однако в конечном счете речь идет о личном невыразимом ощущении. Отведав какое-нибудь лакомство, я могу аппетитно расписывать, что съел и что при этом почувствовал, но все — таки не передам этим свое вкусовое восприятие. Его может испытать лишь тот, кто сам попробует кусочек. Таков смысл слов Писания: «Вкусите и увидите, как добр Г-сподь» (Теѓилим, 30:12) — вкусите сами!

Где же находится эта вера? Она не на небесах и не за морем, но гораздо ближе: «в твоих устах и в сердце твоем». Ибо действительно (это верно и на уровне личного переживания и как глубокая теологическая истина) каждый человек произносит множество вещей свидетельствующих о его вере и о том, что он полагается на Г-спода, но часто он сам не отдает себе отчета в том, что говорит, и не может распознать, во что по-настоящему, в глубине сердца, верует. Произнося по привычке: «Все будет хорошо», мы не замечаем, что в этой фразе находит свое выражение вера. Она появляется и в словах утешения, обращенных к плачущему ребенку, и в осознании того, что несмотря на все передряги, можно все-таки жить достойной и полной жизнью.

Некоторые, и «отрицая все», всем сердцем веруют в Б-га Израиля. Порой человек, отбрасывая все, что несут в себе религия, традиция и наследие наших предков, все-таки сражается за то, что кажется ему добром и справедливостью. Такие люди встречаются и среди интеллигенции, и среди простого народа, они могут блуждать извилистыми путями или следовать прямой тропой. У них в изобилии имеется подлинная вера, она «в их устах и в их сердце», однако различные препятствия и преграды сбивают их с толку и заставляют прийти к выводу, что все это не для них. Они полагают, что подлинная религиозная вера существует лишь где-то в заоблачных высотах или за семью морями, и  потому не ищут ее поблизости, не пестуют и не взращивают росток, который произрастает в их собственной душе.

На иврите слово эмуна (вера) связана и с тем значением, которое несет в себе однокоренное слово омен: пестующий, выращивающий дитя. Итак, росток веры надо пестовать и оставлять ему место для развития, надо холить и лелеять свой подлинный, религиозный опыт, предоставляя ему возможность найти свое выражение. Бояться надо не себя, а консенсуса, достигнутого на съезде дураков. Так мы сможем развить имеющийся у нас потенциал, который требует только своей практической реализации, как сказано: «Оно в твоих устах и в сердце твоем, чтобы исполнять его» (Дварим, 30:14).

В честь вознесения души раввина Адина бен Авраам Моше Эвен-Исраэль.

Уважаемые читатели, эта статья выходит уже после смерти великого мыслителя поколения, ученого и хасида, раввина Штейнзальца, благословенна память его.  Нет сомнений, что величину утраты и масштаб его личности мы будем осознавать и открывать еще многие годы. 

Лия Лея Швец – руководитель русскоязычного отдела Центра Штейнзальца

Рош ѓа-Шана знаменует собой начало года. Центральным событием этого дня является трубление в бараний рог — шофар. Шофар не музыкальный инструмент и никогда им не был. Прерывистые трубления сменяются длительным протяжным звуком, и рог кричит, плачет и стонет. Его зов кажется то угрожающим, то неугомонным, то страшным. По словам Рамбама, шофар словно взывает: «О спящие, очнитесь ото сна! Пробудитесь от дремы!. О вы, забывшие истину и погрязшие в мирской тщете, все ваши годы проходят в погоне за суетными и пустыми вещами, которые вам не помогут, вас не спасут. Вспомните о душе, измените свою жизнь и выпрямите стези ваши!» (Мишне Тора, Законы раскаяния,3:4). Поэтому шофар не должен быть сладкозвучен. Его задача — пробудить и потрясти, вывести из дремоты.

Звук шофара должен нарушить это оцепенение, в которое погрузила нас рутина, и вывести нас на путь тшувы — раскаяния, ведущий к Б-гу. Именно в этом и состоит суть раскаяния: в пробуждении способности обновляться, в пробуждении желания вернуться к себе истинному и стать самим собой, а не копией окружения — копией картинки из рекламы, копией соседей или даже копией собственного Я в молодости, когда оно еще жило более подлинной жизнью . Здесь, разумеется, напрашивается вопрос: неужели раскаяние и приход к вере — это путь к возрождению истинного собственного Я? Разве иудаизм, включающий в себя множество запретов и повелений, тысячи детализированных указаний, не являет собой многократное повторение одного и того же, не несет в себе окончательное торжество шаблона?

В действительности есть две причины, по которым этого не происходит. Нельзя не признать, что на самом деле молитвы, заповеди и добрые дела складываются в рутину, но получающуюся систему совсем не просто подогнать под трафарет повседневной жизни. Напротив, две различные модели постоянно сталкиваются друг с другом. Религиозная рутина то и дело врывается в обычное течение жизни, прерывая плавное скольжение: еда, питье, работа, — и это нарушение становится катализатором изменения. В сущности, именно «мелочные придирки» еврейской ѓалахи, ее вмешательство во все сферы жизни и спасает от погружения в болото животного существования. За каждым действием следует пауза. Она призывает нас хотя бы на несколько мгновений приостановить этот постоянный житейский бег и перейти в иную систему координат, которая не порождена шаблоном повседневности и в рамках которой совершаются благословение, молитва, омовение рук.

К этому надо добавить еще одно соображение, имеющее принципиальное значение. Как бы ни был человек погружен в рутину заповедей и мелочей, на нем лежит обязанность вкладывать душу в то, что он делает. Разумеется, мы можем ввести в заблуждение окружающих, но Творца не обманешь, и поэтому никому не стоит утешать себя мыслью, будто никто не узнает, что у него на сердце.

Во всякой иной области человек может годами выполнять механическую работу, и от него не потребуют ничего большего, да и он сам не почувствует надобности выработать какой-либо иной, более глубокий подход. Он может быть способным и эффективным работником, прекрасным педагогом, духовным лидером, верным мужем и любящим отцом, но все это будут лишь маски. Хуже того зачастую за маской может не оказаться никакого лица. Однако в мире иудаизма так существовать невозможно. Тому, кто решит и здесь жить, по шаблону, по крайней мере, не удастся избежать отчетливо ощущения того, что он поступает неправильно и не достойно, живет во лжи. Эта потребность в глубине и значимости не дает покоя религиозному человеку. Поэтому, как бы мал и невелик он ни был, у него есть реальная возможность в определенные моменты заново испытать ощущение полного обновления, подобно тому, каким стало дарование Торы на горе Синай. Не случайно Рош ѓа-Шана назван Днем памяти о Сотворении мира.

Год сменяется годом, и «что было, то и будет, и что творилось, то и будет твориться » (Коѓелет,1:9). Человек может всю жизнь бездумно повторять одни и те же механические действия. Каждый следующий год становится для него продолжением предыдущего, по сути, он вечно живет в старом году. Это нескончаемый сон, замкнутый круг, из которого не находится выхода. Именно поэтому в Новолетие и раздается призыв шофара. Он неприятен для уха, этот бессловесный вопль. Ведь где взять слова, которые подошли бы каждому, в которые разные люди вложили бы один и тот же смысл? Поэтому рог кричит, то рыдая о минувшем и безвозвратно сгинувшему, то предостерегая, что нет предела нравственному падению; а иногда и победно провозглашая, что изменение достижимо, и, невзирая на круговорот времени, грядущей год может стать по-настоящему новым.

Центр Штейнзальца поздравляет ЕАЕК и всех читателей этого раздела с Рош ѓа-Шаной и желает хорошего и успешного года.

«Пусть закончиться этот год с его проклятиями, и начнётся год с его благословениями»!

Уважаемые читатели, эта статья выходит уже после смерти великого мыслителя поколения, ученого и хасида, раввина Штейнзальца, благословенна память его.  Нет сомнений, что величину утраты и масштаб его личности мы будем осознавать и открывать еще многие годы. 

Лия Лея Швец – руководитель русскоязычного отдела Центра Штейнзальца

Проблему взаимоотношений народа Израиля и других народов нельзя свести лишь к вопросам статуса или антисемитизма. В первую очередь, она внутренняя и связана с определением своего места в семье народов и поиске смысла еврейского одиночества во все времена.

Можно сказать, что для евреев внешний мир представляется чем-то вроде зеркала, и Израиль веками вглядывается в свое изображение в нем, узнавая о себе нечто новое. Зеркало, в котором отражаются евреи, зачастую кривое, создающее карикатурный образ. Но и эти искажения не случайны, поэтому проблема места Израиля среди народов – наша, а вовсе не окружающих.

Я уже неоднократно отмечал, что антисемитизм, по своей сути, амбивалентен. Иными словами, враждебность, демонстрация презрения и пренебрежения – лишь одна сторона медали. Ведь то, чему не придают значения, в чем не видят важности и потенциала, попросту игнорируется, о таком не думают и не говорят.

Эта двойственность наиболее понятна у адептов монотеистических религий. Ведь христианство и ислам– не просто возникли и развились из иудаизма, но и концептуально связаны с ним, поскольку признают первичную избранность народа Израиля. И хотя их принятие идей иудаизма фрагментарно и непоследовательно, но их дочерняя природа неоспорима. Обе религии признают первозванность народа Израиля и то, что через него пришло Откровение. Таким образом: с одной стороны, они основываются на еврейской религиозной традиции и опираются на нее, с другой же стороны, именно из-за того, что они отпочковались от иудаизма, они вынуждены отрицать его, преуменьшать его образ и значение хотя бы в настоящем, несмотря на то, что они не в силах отменить его первичной ценности в прошлом. Живые евреи и продолжающий свое существование иудаизм – поистине болевая точка монотеистических религий.

Парадоксальным образом антагонизм и враждебность могут быть истолкованы как выражение неосуществленной любви и уважения, как разочарование от того, что евреи все еще существуют. Вовремя исчезнув, они воспринимались бы совершенно иначе, как объект поклонения и признательности. Только вот незадача – мы все еще живы! А всякая неосуществленная любовь создает заряд враждебности, как минимум равный по силе потенциальной.

Самооценка народа подобна самооценке индивидуума: он прощает себе свои недостатки и превозносит свои действительные и мнимые достоинства, считая себя лучше всех остальных. Источником враждебности со стороны окружающих это становится только тогда, когда у них появляются основания считать, что подобные претензии оправданы. Тот, кто претендует на избранность, может стать предметом насмешек; тот, кого подозревают в избранности, становится объектом ненависти.

Поэтому так болезненно и гипертрофированно воспринимается любая отрицательная черта евреев (и в этом контексте неважно, реальная или выдуманная), столь остра реакция на любые их поступки. Еврей, который украл или солгал, привлекает повышенное внимание не только из-за априорной враждебности к нему, но и в силу высокого уровня ожиданий, потому что подспудно есть большое и даже преувеличенное уважение к его качествам и достоинствам. Насколько велико ожидание, настолько велико и разочарование.

Существует такое явление, как автоматическая поправка при оценке. Если некий народ считается варварским, неполноценным или диким, то любая положительная черта, которую от него не ожидают, оценивается как достижение, достоинство. Всякий добрый поступок превозносится как подвиг; то, что неявляется откровенной низостью, уже считается хорошим. Всякое действие, которое в любом ином случае воспринималось бы как норма, по отношению к такому народу будет оценено как особое достижение.

К тем, чья избранность воспринимается серьезно, относятся противоположным образом. Этот феномен двойного стандарта отчетливо проявляется в отношении к современному государству Израиль: его критикуют и обвиняют за всякое действие, которое было бы воспринято как нормативное в отношении любой иной страны. Констатация антисемитизма окружающего мира – лишь поверхностный взгляд на ситуацию. А ее понимание в том, что на сознательном или бессознательном уровне, от еврея и еврейского народа ожидают значительно большего, чем норма. От евреев ожидают быть не нормальными, а лучшими. Отсюда и обостренная критичность восприятия.

У особого отношения к евреям есть и иной аспект, имеющий совсем не теологическое объяснение. Последние две тысячи лет большинство евреев проживают среди других народов в качестве национального меньшинства. А всякое меньшинство, так или иначе, страдает от ксенофобии.  Как отдельные личности, так и как община, евреи были более уязвимы для любой формы агрессии. Обычно у меньшинств, проживающих на чужбине, где-то есть своя родная страна, на которую они могут рассчитывать, дающая им некий статус. Разумеется, у нее часто недостаточно сил, чтобы служить защитой от ненависти и преследований, или же родина слишком далека, или внутренние проблемы не дают ей уберечь своих граждан, находящихся в других государствах, от грозящей им беды. Однако сдерживающее влияние страха перед возмездием, опасение негативных последствий часто защищало меньшинства от необузданности неприятелей. У евреев такой опоры не было, поэтому они всегда были более уязвимее, чем другие народы.

Еще один аспект – это обособленность евреев и тот факт, что они слишком отличаются от других. Они ощущаются как чужаки и пришельцы даже в тех странах, где живут тысячелетиями. Поэтому не удивительно, что во всех проблемах и бедствиях, происходивших в каком-либо месте, винили, в первую очередь, евреев. Подлинной подоплекой было и остается естественное желание людей найти виновного в их бедах, и при этом – не из «наших». Разумеется, для ненависти к евреям были и рациональные причины. Должник не жалует заимодавца, соседи-бедняки не любят удачливого соседа, неудачник не терпит того, кто служит ему живым обвинением в собственной несостоятельности. Однако все это вторично по отношению к приведенным выше двум факторам, превращавшим вездесущих евреев в удобную мишень: их инородность и беззащитность.

Именно из-за этого они стали самым чувствительным измерительным прибором для индикации внутренних процессов в тех странах, где они находятся. Так же, как более чувствительный прибор улавливает звук раньше, чем иные, хуже настроенные, так и евреи страдают от проблем и несчастий мира раньше и сильнее, чем другие народы. Более того, факт преследований евреев – симптом системного заболевания государственного организма. Мы уже объяснили, почему именно они страдают первыми, однако корень проблемы не в антисемитизме, а в кризисе, поразившем страну их пребывания. Это вряд ли будет осознаваться самими погромщиками или их вдохновителями. Они могут быть искренне уверены в своей правоте, но это не меняет положения дел: везде, где евреев преследуют и обвиняют, страна тяжело больна. Ненависть к евреям лишь первичный, явный симптом, не более того. Порой подлинная причина очередного всплеска антиеврейских настроений очевидна, иногда ее трудно определить, и тогда она внешне представляется самостоятельной проблемой. Но это лишь видимость, иногда нужно время, чтобы она стала наглядной.

Если рассматривать исторические процессы с такой точки зрения, то подобное явление можно обнаружить во множестве случаев, причем вовсе не обязательно в виде прямых причинно-следственных связей. Изгнание евреев или их массовый исход из некогда великих сверхдержав и крупных государств, резкое падение статуса и погромы, неизбежно сопровождаются общим спадом. Даже если не вдаваться в теологические вопросы воздаяния и возмездия, легко обнаружить корреляцию между социо-экономическими процессами упадка и антисемитскими эксцессами.

Можно заметить и обратное: принятое в свое время Англией решение впустить евреев на свою территорию связано с ее общим подъемом. И здесь тоже не обязательно видеть прямую причинно-следственную связь и утверждать, что именно евреи привели к укреплению этого государства. Но те же процессы, которые проложили путь к величию Британской империи, открыли ее для евреев.  Сходным образом подъем политического значения США и усиление экономической мощи сопровождался невиданным потоком еврейской эмиграции в эту страну. Можно спорить о роли евреев в ее становлении, но связь между этими процессами несомненна.

Таким образом, положение евреев в мире – чуткий барометр изменений ситуации в странах их проживания. Чем больше их ненавидят и преследуют, тем серьезней проблемы этой страны. Они могут быть вполне материальными и практическими, как экономические кризисы, войны и т.п., но могут быть и более утонченными, такими как изоляционизм, утрата инициативы, закрытость общества, идеологический или религиозный диктат.… Последствия этого будут прежде всего сказываться на положении евреев, а потом, уже в более явном и общем виде, на всех остальных. По словам пророка Йешаяѓу (53-ая глава), изъязвленный, униженный и страдающий раб Г-сподень несет на себе недуги других людей: чем сильнее они больны, тем больше его страдания.

Духовное служение страждущего, то, насколько он возвышается и очищается страданием – отдельная проблема. Но все, что он может сделать с целью улучшения своей ситуации, благотворно действует и влияет надругих. Речь здесь идет не о призвании народа Израиля быть «светочем для народов», или лидером для них. Смысл его существования не в той роли, которую он исполняет для других, его главная обязанность – быть самим собой. Чем он сам здоровее, сильнее и возвышенней, тем больше пользы от него всему человечеству. А окружающие народы могут понять, что им стоило бы помочь и поддержать его на всех путях, где это возможно. Горящий факел светит не потому, что видит в этом призвание: он просто горит — это единственный доступный ему способ самовыражения, — но именно поэтому он дает свет и окружающим.

Вечером Девятого ава (в этом году 29 июля), когда еврейский народ собирается вновь погрузиться в глубокую скорбь о том, что было утеряно на протяжении долгого изгнания, и все усаживаются на земле, приготовившись к произнесению кинот — литургических поэм-плачей, ведущий молитву обыкновенно встает и во всеуслышание провозглашает: «Сегодня столько-то лет со времени разрушения нашего Храма». Скорбь о веках скитаний и гонений, обо всех постигших народ несчастьях возвращается к тому, с чего все началось: с разрушения Храма и Иерусалима.

Эти трагические события имели для нас бόльшее значение, чем просто гибель исторической столицы и потеря национальной святыни. Речь идет не только о разрушении Храма, но и об ударе, нанесенном центру жизни еврейского народа. От этого удара пострадал и весь мир, который сможет оправиться и вернуться к своему нормальному состоянию лишь после восстановления Иерусалимского Храма. Мидраш следующим образом описывает особое место Иерусалима в мире: «Аба Ханан говорит от имени Шмуэля ѓа-Катана: «Сей мир подобен человеческому оку. Его белая часть — это океан, окружающий мир. Его темная часть — это населенные места. Его зеница — это Иерусалим. Облик, отражающийся в зенице, — это Храм, да будет он построен вскоре, в наши дни» (Масехет дерех эрец Зута, 9, в конце).

Крах Иерусалима стал для нас разрушением всей существующей реальности. С тех пор все сущее покрыла завеса печали. Скорбь по Иерусалиму не сводится к установлению одного дня траура в год. Еврейская жизнь вся проникнута памятью о потере. Выразительные строки псалма (137, 5-6):» Если забуду тебя, о Иерусалим, — да онемеет десница моя! Да прилипнет язык мой к нёбу, если не буду помнить тебя, если не вознесу Иерусалим во главу веселья моего!», — это не просто метафора, но реальность нашей жизни, практическое наставление, которому надлежит следовать постоянно, помня об Иерусалиме. О нашей боли и нашей потере, мы должны помнить всегда даже во времена радости. Когда накрываешь на стол для гостей, надо допустить какой-то изъян в убранстве в память о разрушении. Когда строят дом, надо оставить что-то недоделанным — часть стены не штукатурят и не красят в память о разрушении. Память об Иерусалиме «возносится во главу веселья»: даже на свадьбе голову жениха посыпают пеплом, а не цветами; под хупой (свадебным балдахином) жених должен на глазах у всех разбить бокал. Наша радость не может быть полной, пока не отстроен Иерусалимский Храм. Так уже около двух тысяч лет отмечается траур по Иерусалиму, проходящий красной нитью кровавых слез через всю нашу жизнь.

Но всякий траур, даже самая глубокая печаль, как правило, проходят рано или поздно. Со временем люди способны примириться с горем и утратой. Это верно как применительно к индивидуальной скорби, так и к общенародному трауру по Храму: со времени его разрушения прошло столько лет, что ощущение личной потери практически стерлось. Болеть душой за разрушенный дом будет лишь тот, для кого это Дом и сегодня не утратил значения. В наши дни боль, вызванную отсутствием Храма, способен испытать лишь тот, кому особенно близка идея Храма, кто живет, надеждой на его восстановление.

Проблема ослабления эмоциональной силы разнообразных дней памяти не нова. На исходе эпохи 2-го Храма был составлен особый трактат, Мегилат Таанит, являющий собой перечень праздничных дней, установленных в честь спасения еврейского народа, а также особых дней, в которые отмечались победы еврейского царства в ту эпоху. Это перечень утратил обязательную силу, поскольку в последующие поколения перестал оказывать влияние на национальную память. Прошедшее время и множество обрушившихся на народ новых бедствий и несчастий вытеснили из его памяти события прошлого и снизили значение прежних памятных дней. Причиной того, что некоторые дни продолжают отмечать на протяжении поколений, является не внутренняя мощь связанных с ними событий, и даже не постановление тех или иных законодателей, но обретение ими более широкого и глубокого значения, позволившего им остаться актуальными во всех поколениях.
В день 9-го ава произошли многие беды: разрушение Первого и Второго Храмов, падение Бейтара, изгнания евреев из Испании и Англии, начало Первой мировой войны и другие. Однако глубокая скорбь в этот день вызвана не только тем обстоятельством, что на него приходится многие трагические события. Он стал словно точкой отсчета бедствий; 9-ого ава мы вспоминаем все несчастья, постигавшие народ Израиля на протяжении поколений, не только те, что произошли именно в этот день.

Девятое ава стал символом — Днем памяти о бедах, постигавших народ Израиля в разных странах и поколениях. Поэтому в литургических поэмах-плачах, читаемых в этот день, содержится упоминание всех несчастий, постигших народ Израиля после изгнания из его страны. В них оплакиваются разрушение Иерусалима, гибель евреев во время Крестовых походов, публичное сожжение Торы, изгнания евреев в странах Востока, многочисленные религиозные преследования.

В последнем поколении произошло событие, словно вобравшее в себя все многовековые причины траура: Катастрофа европейского еврейства. На протяжении шести лет можно было воочию увидеть воплощение всех прошлых бедствий и трагедий во всем их ужасе и мощи: унижения, муки, варварское разрушение всего еврейского мира европейских стран и шокирующее систематическое и планомерное массовое убийство, подобного которому не было во всей истории. Евреи вновь оказались в полном одиночестве, обнаружив себя в роли «козла отпущения» и объекта беспредельной ненависти и безразличия мира. Все образы древних кинот вновь стали точным описанием действительности, отражающим особую еврейскую судьбу и передающим всю меру боли и разрушения. Эти недавние события взывают к нам из прошлого, требуя, чтобы мы не придавали их забвению, а вспоминали о них — если не ежедневно, то по крайней мере, в предназначенный для этого день. В еврейском календаре ни один день не способен лучше выразить суть происшедшего, чем день 9-го ава — День памяти о национальном трауре, который из-за своего содержания и своих обычаев стал подобен дню персонального траура (как по ушедшим родным и близким).

Воспоминание о Катастрофе в день 9-го ава может пробудить и усилить ощущение скорби среди наших современников, добавив актуального значения к вековой скорби о страданиях евреев всех поколений. Помимо этого, Катастрофа окажется связана с днем, который продолжит отмечается и в будущем, память о ней будет связана с общим еврейским днем траура, охватывающим все трагедии еврейской истории. Быть может, проблески идеи Избавления, проглядывающие Девятого ава сквозь завесу траура, смогут помочь представить Катастрофу в более ясном свете.